«Ах, кабы на цветы да не мороз…»

С  утра  все валилось у Веры из рук, и уж как-то очень назойливо звучала  в голове строчка из песни. «Да что же это такое?» –  в очередной раз  что-то уронив, подумала Вера.  И… вспомнила. Вчера, поздненько так, «как с ветерка попутного», забежала  Любка-болтушка  всей деревне подружка и, умело скрывая  любопытнейший  взгляд (ну,  Веру-то не проведешь),  выдала новость: «Приехала Машка. С мальчонкой.  Хорошенький  такой, светленький, лет шести».
Ну, приехала!..  И что? А услужливая память подтасовывала факты. Вот Вера узнает, что Машка беременна, а единственный сыночек Ванечка так беззаботно и весело заявляет: «Мам, а мы поженимся!»
Сколько же лет назад это было?! Считала, пересчитывала Вера  даже не года, а месяцы.  Под вечер, не выдержав, Вера решительно вошла в калитку бабы Кати, которая жила на соседней улице и являлась Машкиной двоюродной бабушкой. Здесь и гостила сейчас Маша. И  тут произошло  что-то невероятное. В Верины коленки с силой уткнулось  льняное  чудо. Что это было именно «чудо», Вера поняла чуть позднее, когда наклонила голову  и схватила его  за плечи. На нее смотрели Ванечкины огромные синие глаза  в выгоревших ресницах-бабочках. «Пусти!» –  требовательно сказало «чудо» и вырвалось из рук, только пятки засверкали. Опешившая Вера очнулась от голоса бабы Кати: «Вот постреленок! А ты чо зашла-то, Вер?»
Растерявшаяся Вера промямлила, что, дескать, как здоровье, узнать. Вот диво-то бабе Кате –  Верка,  да здоровье узнать!
Следующий день, одинокий вечер. Никогда Вера не задумывалась, что «опять одинокий». А злая память уже не подтасовывала факты, а раскидывала простейший во все времена пасьянс. Вот она уговаривает Машку сделать аборт, предлагает деньги, говорит что-то непотребное… А Машка, как цыпленок-бройлер, такая вся крепкая, длинноногая, сидит на бревнышке, слушает молча. Потом  она вскочила, обожгла Веру шоколадными  глазищами  и… не заплакала. Убежала гордая!..  Да  не гордость  это – гордыня. А гордыня – страшный грех! Оправдывала  Вера себя?  Или Машку?  Ванечка в  это время сдавал экзамены в вуз  в городе. Потом поверил, что  Машка  сделала  аборт, и уехала к дальней родне.  Попереживал, конечно. «Слабак», – зло,  как о чужом, подумалось. И сразу же в оправдание: «Значит, не любил».
Нет покоя, нет! Вера села перед зеркалом. А что? Еще ничего. И свою судьбу можно устроить. Рука привычно поднялась выдернуть серебряную паутинку в густых темных волосах и вдруг упала. Лицо некрасиво исказилось, сухие, без слез, рыдания разрывали грудь. Ничего мне не надо, только бы прижать это маленькое чудо к себе, слушать стук маленького сердечка и нюхать  не  нанюхаться его  светлой  головушкой. А потом  были слезы горькие, не приносящие  облегчения, слезы досады.
На следующий вечер Вера собралась к бабе Кате. «Поговорю с Машей (не с Машкой, а  с Машей!), увижу это синеглазое чудо». Накинула на плечи старый вязаный палантин, вышла из дома. Вечер был просто сказочный: высокое и прозрачное синее небо к горизонту меняло окраску на фиолетово-сиреневую, легкая мгла горьковато-вкусно попахивала дымком приближающейся осени. Перебрехивались собаки, монотонно и привычно гудела сортировка  на  зернотоку.  Вдохнула полной грудью воздух и уверенно через переулок вышла на соседнюю улицу. Тихая радость, как в юности, окрыляла Веру. И вдруг, как укол в сердце! Нет, как удар в висок! Навстречу шла Маша с высоким стройным мужчиной, который нес на руках ребенка с льняной головушкой.  А  Маша?  Маша  гордо  несла  большой  живот,  уверенно опираясь на руку мужчины. 
Встретились:
– Здравствуйте, Вер Пална, – произнесла она, сияя шоколадными глазищами и очень тепло  прощая давнюю обиду.
– Здравствуй, Маша, – глухо, безжизненно ответила Вера.
Живет на соседней улице чужой ребенок с родными глазами. И  сердце разрывается от боли. «Ах, кабы на цветы да не мороз…»
                     

               Вера Моисеева.
с. Майка.